МИГИДО

 

«Ну что вы все пялитесь? Все на хуй пошли! На хуй!!!... А тебя сука я вообще ненавижу... Как ты могла, так со мной поступить. А я все для тебя, а ты так от меня отвернулась. Так лучше для семьи? Деньги, да? Да ты просто блядь подзаборная. Какая же семья без отца. Ну ничего, ты еще попляшешь. Тебя еще поебут жиды в сраку. Вот увидишь. Вспомнишь меня тогда. А меня и не будет больше, и что тогда? Что тогда? ... Сейчас я положу всему этому конец. Ведь это то, что ты хотела. Ты этого только и ждала, да?.. Ну на! Подавись! Блядь! Сука! Ненавижу!..»

 

Со слезами на небритых щеках Ибрагим побежал по направлению к автобусной остановке. На ходу он распахнул свою куртку и, схватившись двумя руками за грудь, потянул леску, срывая чеку с начиненных тротилом опоясывающих его туловище динамитных шашек. Прохожие в панике бросились в рассыпную, некоторые сразу упали навзничь. Зажмурив глаза, Ибрагим сполз на колени в ожидании карающей огненной мощи Аллаха. Вдалеке заверещали сирены, а пожелтевшие от летней засухи финиковые пальмы Хадеры так и продолжали одиноко стоять, не ведая о происходящем. Ибрагим же, скрючившись на сером асфальте, продолжал дергать шнур, пока тот полностью не оборвался. Взрыва так и не прозвучало. Где-то душераздирающе заплакал брошенный младенец. Сквозь слезы краем глаза Ибрагим заметил силуэты окруживших его участковых. Никто из них не решался приблизиться. Кто-то что-то неистово кричал, но Ибрагим не мог распознать слов. Они сливались в жуткую размытую какофонию. Из толпы отделился пожилой носатый мужчина со сверкающей усеянной шрамами лысиной и, подбежав к Ибрагиму, размахнулся черной дубинкой. Резко взлетели застывшие в напряжении голуби. Перед глазами Ибрагима вспыхнула белая вспышка, а сквозь нее начали проступать маленькие цветные яркие точечки. Он помнил их еще с детства. Тогда Ибрагим еще специально давил своими маленькими кулаками на закрытые веки и любовался этими красочными загадочными точками, резко проступавшими на всем куда бы он не посмотрел. А затем из ниоткуда на него обрушился обжигающий ледяной водопад. Рук он больше не чувствовал. Наверное их оторвало взрывом. Но нет, вот они, скручены за спиной, просто онемели. Стоящий рядом солдат окатил его сверху вторым ведром воды и что-то сказал, но его слова расползлись в неразборчивые звуки замедляющейся пластинки. Ибрагим лежал и отрешенно смотрел на бездонное темно-голубое небо. В его ребра с размаха врезался носок солдатского ботинка, выбивая из мокрого тела глухой выразительный стон.

 

- Я сказал встать!

 

Но Ибрагим не пошевелился. Второй удар пришелся в щеку и Ибрагим почувствовал, как его рот наполняется свинцовой кровью.

 

Ревел мотор. Ибрагим с трудом открыл слипшиеся глаза. Сейчас он ехал, а куда он не знал. Рядом в кузове положив руки на короткие автоматы сидели двое конвоирующих. Один из них безучастно смотрел в черную дыру зарешеченного окна. Наверное уже наступила ночь. Кузов резко дернуло и машина остановилась. Мотор продолжал требовательно урчать. Железные створки со скрипом раскрылись и кузов наполнился морозным ночным воздухом. Охранники вытолкали Ибрагима наружу и он оказался внутри модернизированной крепости, невысокие железные стены которой подпирали стоящие в несколько ярусов зарешеченные вольеры. На одной из сторожевых башен крутился одинокий прожектор, мощным лучом накрывая остроугольные железные конструкции этого сатанинского зверинца. Ибрагим понял, что он прибыл в Мигидо. Да и где ему еще быть. Убежать отсюда некому не удавалось, за стенками простиралась выжженная южным солнцем бесконечная равнина, где на пропорциональном расстоянии друг от друга были воткнуты небольшие железные знаки, желтые треугольники которых украшала красная надпись «Осторожно! Мины!».

 

- Ну что же им не спится-то? Не могли до утра подождать?

- Нам его держать негде.

- А мне думаете есть где?  У меня тут все камеры забиты под завязку. А их все везут и везут... И днем, и ночью... Ладно, сейчас что-нибудь придумаем, а в следующий раз без предварительного уведомления везите его хоть в Илат.

 

Конвоиры молчали. Дежурный, тучный пейсатый бородач, одетый в мятую униформу, грозно смотрел на них, как на провинившихся учеников кибуцкой яшивы. Не мог же он просто так дать этим полицейским крысам хозяйничать в своих владениях.

 

- Ведите его за мной,.. есть тут одно свободное местечко, - зазвенев ключами, дежурный властно развернулся своим увесистым изрядно пропотевшим торсом. И Ибрагима потащили вдоль залитого цементом коридора, освещенного тусклыми болтающимися электрическими лампочками. Вскоре они остановились у одной из плотно запертых камер, где через порог сочились тоненькие кровавые ручейки. Повозившись с замком, дежурный со скрипом открыл дверь и конвоиры невольно отпрянули. Весь пол был залит кровью. При скупом электрическом свете можно было различить привязанное к потолку за ноги тело.

 

- Вот раскусили нашего стукача и сняли скальп. Зверюги... Ну ничего одним псом меньше, - конвоиры понимающе закивали головами.- Пусть пока этот ваш приятель тут посидит... А утром решим куда его... Может и здесь приберем...

 

Стальная дверь с грохотом захлопнулась и голоса постепенно затихли вдали. Ибрагим остался один. Сделав несколько шагов по липкому полу, он подошел к решетке и вцепился в нее руками. Так он и встретил рассвет, смотря на подымающееся солнце, с которым уже вчера попрощался навсегда.

 

За спиной лязгнул засов:

- На молитву!

 

Жарко стало сразу. Жмурясь от палящих лучей, Ибрагим приблизился к толпе давно немытых заключенных. Было много мальчиков в районе 15 лет – те, которые попались, кидая камни в бронетехнику, патрулирующую разгромленные кварталы. Они держались подальше отдельной группой, многие из них были без штанов, скорее всего это были «опущенные», и теперь они уже не могут молиться вместе с остальными. Ибрагим пристроился с краю и присел на колени, целуя землю. Прозвучал протяжный голос мулы. Он призывал к отмене законов лживого правосудия, к отмене собственности на землю, на который каждый рождается нищим, к окончанию тирании лицемерного блуда, ко всемирному восстанию против неверных узурпаторов и насильников, он призывал к Джихаду во имя Аллаха.

 

Прозвучал свисток и молитва была окончена, но заключенные не расходились продолжая греть свои костлявые спины под палящим солнцем. Краем глаза Ибрагим заметил двух сгорбленных седобородых стариков, которые в свою очередь тоже пристально смотрели на него. Один из стариков показал другому три пальца, на что тот отрицательно замотал головой и растопырил сразу всю пятерню. Старик замедлил и нерешительно показал четыре пальца и его оппонент одобрительно закачал свой маленькой морщинистой головой. Не спеша аккуратно вытащив из-за пазухи пачку сигарет, старик отсчитал четыре папиросы и протянул своему приятелю, тот бережно спрятал их в кармане своей затасканной джалавы.

 

Один из стоящих на сторожевой башне охранников пальнул в воздух и заключенные с неохотой без излишней спешки начали расходиться по камерам. Вяло поднявшись, Ибрагим поплелся вслед за остальными. Вдруг его кто-то сильно потянул за шиворот. Ибрагим не сопротивлялся и покорно перебирал ногами, пока его не бросили на пол. Оранники, сжимая громоздкие «Узи», равнодушно отворачивались. Ибрагим лежал прямо перед сидевшим по-турецки стариком, за  которым он наблюдал всего лишь минуту назад. Тот добродушно улыбался:

 

- Ибрагим Махмуд эль Рашид... Салам!

 

Ибрагим поднялся:

-Салам алейкум.

- Я знал еще твоего прадеда. Хороший был человек, настоящий воин Аллаха. Я рад что ты решил погостить у нас. Проходи сюда. Ты ведь знаешь кто я?

 

Ибрагим покорно опустил голову, боясь поднять глаза. Старик продолжал монотонно бубнить:

 

- Работай честно, и будешь жить хорошо, будешь собакой и умрешь медленно.

 

Камера, в которой очутился Ибрагим, была гораздо просторнее чем, та где он провел первую ночь, но и соседей было гораздо больше. Они сидели на полу и перебирали лежащие перед ними охапки сушенной мяты. Ее стойкий запах приятно щекотал ноздри Ибрагима. Вскоре перед ним тоже положили веник из сушенных растений.

 

- Передача от родственников! – рявкнул охранник в ответ на недоуменный взгляд Ибрагима. - Киф!..

- Киф?

 

Но охранник неудосужил его ответом и торопливо удалился восвояси. Ибрагим же внимательно посмотрел на этот благоухающий куст и заметил, что в глубине охапки спрятана не мята, а светло-зеленые бошки с оранжевыми прожилками. Ибрагим медленно достал одну из них и понюхал. Киф... К закату он уже перебрал несколько десятков веников мяты, отделяя от нее шишки каннабиса и складывая их в большой черный полиэтиленовый мешок, пока не заполнил его полностью. К вечеру Ибрагиму так захотелось есть, что он просто взял и украдкой зажевал одну шишку. Легче правда не стало, лишь пересохший рот наполнился сухим горьким травяным вкусом. Дверь заскрипела и в камеру в сопровождение охранников вошел бородатый дежурный. Он дал знак Ибрагиму и еще нескольким заключенным собрать мешки в кучу, скрупулезно проверил каждый из них и кинул посреди камеры связку противогазов, записав что-то в свой желтый блокнот. После этой нехитрой процедуры под надзором черных дыр автоматных стволов Ибрагим взвалил сразу несколько мешков себе на спину, и прогибаясь под тяжестью, пошел вдоль потрескавшегося  коридора. Спустившись в подземный отсек, он вошел в продолговатый зал, где в полумраке, сидя на коленях, заключенные склонились над железными столами. Поверхность этих столов представляла из себя мелкое металлическое решето, через которое покрытые обильным слоем пота люди пропихивали высыпанную из мешков траву. Весь зал был наполнен тяжелым пряным ароматом каннабиса. Ибрагим положил мешки посреди зала и пошел обратно, проходя мимо блиндажей уже спрессованного гашиша. Заснул он уже на новом месте с мыслями, что завтра его может все таки наконец покормят.

 

Проснулся Ибрагим от недовольного гула. На молитву на этот раз никто не звал и заключенные что есть сил трусили прутья своих камер, так что эти огромные клетки ходили ходуном. Охранников нигде не было видно.

 

- Хой! Хой! Хой! – дружно выкрикивали мужские глотки. – Хой! Хой! Хой!

 

Ибрагим не понимал, что происходит, но, особо не мешкаясь, присоединился к свои сокамерникам. Вместе с ними он сотрясал Мигидо – тюрьму для арестованных террористов-смертников. Хой! Хой! Хой! Разносилось громогласным ревом над стальной крепостью. Гул нарастал. Ибрагим закрыл глаза и ему показалась, что он во дворе в Яффе играет в футбол со своими друзьями, а вокруг кричат его братья болельщики. Внезапно железные ворота, дребезжа раскрылись, и на центральную площадь, подымая тучи пыли, ворвались бронированные грузовики. На ходу спрыгивали солдаты и, вскинув автоматы, занимали свои позиции, отражая яркое солнце своими зелеными касками. Сразу в них полетел шквал камней, припасенных заранее заключенными. Прострочила автоматная очередь и Ибрагима отбросило в угол. Плечо дико болело. С трудом Ибрагим открыл глаза и увидел валяющиеся рядом пули с резиновыми наконечниками. В камеру залетели дымящиеся шашки и зашипели слезоточивым газом. Усилием воли Ибрагим поднялся на колени и закашлял. В ответ рука из дыма протянула ему противогаз. Ибрагим судорожно Надел его на себя, грубой резиной вырывая клочки волос. Постепенно дыхание восстановилось и Ибрагим прислушался к собственному громкому выдоху. Затем он поднялся и бросилСЯ к прутьям трусить их дальше с новой силой.

 

Дорон стоял на одном колене и продолжал судорожно сжимать курок. Обойма резиновых патронов уже давно закончилась, но он все никак не мог прийти в себя от увиденной картины – кадров утопического фильма, вырезанных цензором из-за их абсурдности. Сотни запертых в клетках, одетых в противогазы людей улюлюкали и осыпали его градом камней. Постепенно из-за  столбов газа и пыли невозможно было различить предметы, находящиеся на расстоянии вытянутой руки. Рядом пробежал солдат, закрывая лицо руками, сквозь его пальцы сочилась кровь. Мимо пролетел булыжник. Второй попал Дорону в каску и он осел на землю, перевернувшись на спину. Сверху на него обрушилось синее без единого облака небо, и Дорон почувствовал, как его ноги омывает теплое бирюзовое Средиземное Море. Он поднялся на локтях и посмотрел на горизонт. Рядом потянулась Микки, грея глаз своей кошачьей осанкой. Игриво взглянув на Дорона, она сняла тесную майку, оставшись в одних лишь впивающихся в ее упругие бедра бикини. А затем с быстротой ветра рванувшись вперед, Микки в одном прыжке скрылась в пенящихся редкими барашками волнах. Шумно вынырнув назад, она поманила Дорона к себе, но он покачал головой и остался наблюдать за ее совершенным телом, украшенным на лопатке татуировкой, изображающей извивающегося темно-синего дракона. Сейчас на безлюдном каменистом пляжа Саматраки он был абсолютно счастлив. Вскоре Микки вернулась к нему и обняла, громко поцеловав в щеку. Дорон улыбнулся, слегка поежившись от прикосновения ее мокрых ладоней.

 

- Микки... Я тебе давно хотел сказать... Давай останемся здесь и некуда не поедем...

- Но как же не поедем, у нас же через два дня самолет.

- А вот так. Просто возьмем и останемся здесь... А еще лучше поедем к Одеду в Бразилию, в Баия. Он возвращался недавно и говорил, что там просто рай, бесконечный белый пляж, а по улицам шагают вот такие здоровенные пестрые попугаи. Вот скажи: ты когда-нибудь была в Бразилии?

- Да была, - улыбнулась Микки, обнажая свои безупречно белые зубы. – Да к тому же мы не можем не поехать. У меня экзамены, а тебе ведь надо в армию, ведь ты будешь у меня десантником. Ведь ты настоящий воин...

- Да, я воин, - процедил сквозь зубы Дорон, потянувшись к нагрудному карману. Оставаясь лежать на спине, он достал оттуда обойму с боевыми патронами и защелкнул ее в горячий от выстрелов автомат. – Я воин... А ты... А ты блядь... Вот ты кто! Как ты могла, так со мной поступить. А я все для тебя, а ты так от меня отвернулась. Ведь мы были счастливы. А сейчас что? Что сейчас?... Блядь! Это то что ты хотела, да? Эту срань? Ну ничего, я ведь у тебя воин... Ты этого только и ждала, да?.. Ну на! Подавись! Блядь! Сука! Ненавижу!

 

Прострочила автоматная очередь. Вместе с ледяным порывом ветра белая вспышка ослепила Ибрагима, а сквозь нее начали медленно проступать разрастающиеся игривые цветные точки.